Kactus

Кадры и Капитан Гастелло

Автор: Dass44

Эти истории имеют под собой реальную основу, хотя, возможно, со временем они обросли некоторыми деталями, привнесенными рассказчиками. До меня они дошли именно в таком виде.

«Кадры решают все»
Именно «кадров» хватало всегда. Как-то одному гениальному слесарю, признанному мастеру по части изготовления ножиков и ствольных вкладышей калибра 7,62 господа офицеры из Сретенска «тайком» привезли прямо в цех гаубичный ствол, посчитав его лишним в артполку. Ствол «тайно» же расковали в заводской кузнице в лист, дабы нарезать из него полсотни чумовых ножей. О свойствах стволовой стали говорить излишне. Желающих заполучить кусочек такого добра было в количестве, Но все заготовки были надежно упакованы в стальном ящике верстака за семью замками.

Время шло. Миша — так звали слесаря, который, к слову, имел деревянную культю от колена и изъяснялся, как тургеневский Герасим, попивал авансовый спиртик из чайника, ибо гении деньгами не брали, и вместо работы в открытую кропал ножики. Все бы ничего, если бы в один зимний день на практику в цех не пришли студенты из местного ГПТУ №4. Прослышав о михином сокровище, они в легкую ночью разрезали автогеном верстак на две части и месяц михиной работы пошел коню под хвост.

Наутро, перекрывая шум вентиляции и сотни тяжелых станков, до того мычащий преимущественно матом Миша ревел, как «белый медведь в теплую погоду». Стучал молотком по останкам верстака, пинал культею лежащую тут же газовую горелку и запивал горе авансовым спиртом прямо из носика железного чайника. Бригада пару часов опасалась за умственное здоровье заслуженного слесаря, покуда спирт не уложил его спиной на бетонный пол. Гаповцы благоразумно забили на практику и не появлялись пару недель, справедливо опасаясь профилактики. Три дня образцового запоя восстановили душевное равновесие в Михином сознании.

Поскольку срок исполнения заказа и спирт подходили к концу, Миша, плюнув на условности, за рабочую неделю нарезал ножики из казенной нержавейки и пропихнул их господам офицерам, как эксклюзив на память о службе в ЗабВО. В срок он уложился, половинки верстака сваркой соединили воедино, гаповцы остаток практики прокосили на больничном по случаю ангины. Хотя гланды им Миха вырвал бы, не глядя, — за здорово живешь и совершенно бесплатно.

«Капитан Гастелло»
Так назвали тот злополучный корабль. Как назвали, так и поплыли. Злоключения, говорят, настигли судно еще в процессе достройки прямо на стапеле, когда знойным июльским днем один идиот пробы для бросил бычок в сторону фляги с нитрокраской, и ведь попал прямиком в цель. Я сам свидетель тому, как окурок сигареты «Стрела», залетев в полное ведро с бензином, не всегда вызывает пламя. Это из армейской практики. Никто худого и не заподозрил, ведь сразу-то не пыхнуло, и спокойно ребята ушли точить мясо кусками в заводскую столовую в эллинге. Красота звучания этого иноземного словечка не затмила клубов черного дыма из надстройки корабля. Нитрокраска, как выяснилось позже, вспыхнула именно от шального бычка. Пожар потушили, виновников не нашли, списали на аномальную жару и перегретый солнцем корпус, но на всякий случай курение на судах при производстве покрасочных работ запретили. Запрет, впрочем, был напрасным, поскольку корабль являлся одним из последних в истории завода.

Худо-бедно, но все покрасили заново и даже спустили «капитана Гастелло» на воду, но по непонятной причине пошел он по рельсам не то что боком, а откровенно наискосок. С приметами у нас в поселке все нормально, особенно с кислыми. Далее выяснилось еще одно неприятное обстоятельство — на плаву судно дало небольшой крен, особо не бросавшийся в глаза, но легко определяемый приборами. Причина крылась внутри. Если вы когда-нибудь бывали в машинном отделении небольшого кораблика для промышленного лова рыбы, вы могли лицезреть дизель, его размеры и пр. Впечатляет, особенно в первый раз. Этот самый дизель крепится обычно основательно и по миллиметрам дотошно. Влево-вправо отклонение означает крен. Отклонение имело место быть. В основе крепления анкерных винтов движка лежит специальная синтетическая ох…нно прочная смола, слегка, впрочем, эластичная, дабы гасить вибрацию. Сохнет она не день и не два, а отколупывается и того дольше. Практически не отколупывается. Места в отсеке мало, лом не применишь, пневмоинструментом и матом бригада колбасила чудо химпрома в три смены. В итоге отодрали, зачистили, поставили агрегат на место как положено, но время ушло, а тем временем близилась осень, пора отправки судна на достроечные работы в город Хабаровск.

По большой воде иногда суда отправлялись своим ходом с механиками и бригадой судовых столяров в шикарную командировку в сторону моря. Но это иногда. Обычно судно ставится на понтоны, и буксир сопровождает его на всем протяжении маршрута. Впереди полтора месяца беззаботной работы и, что немаловажно, холостяцкой жизни. В путь ребята собирались основательно: о спиртном вопрос не поднимался — по умолчанию упаковывались до талого, а пищей и прочим обеспечивал завод и грустные жены. Итак, осень, река, корабль. По причинам, нам неизвестным, удобный момент для сплава был упущен. Похолодало, потянуло первую шугу, короче, легкий ледок не смутил руководство, и последовало «добро» на отплытие.

«Капитан Гастелло» к тому времени был упакован магнитофоном, гитарой в кают-компании, прочими приятными предметами быта и спасплотами с запасом спирта, шоколада и сигнальных ракет на трое суток на десять человек. Плотов таких два как минимум, так что голод экипажу не грозил. Так вот, легкий ледок принял уже очертания небольших льдин, и температура за бортом навевала предчувствие Нового года. Своим ходом под спиртик и домашний харч путешествие оказалось непродолжительным — в одном из узких мест в ледовой пробке корабль встал. Вмерз. Причем плотно. Ледокол «Ленин» по странному стечению обстоятельств на помощь не спешил. Не торопились с эвакуацией и мужички, покуда имелся стратегический запас водки, котлет и консервов. Через пару дней на берегу появились аборигены и, многозначительно хмыкнув, завели контакты. Водка шла птицей под чудные воспоминания, судовой дизель исправно поставлял тепло и свет.

На дворе наступил ноябрь. Завод пообещал прислать кадровую охрану в синих галифе с наганами образца 1917 года, но когда именно не уточнил. А водка однажды закончилась. Аборигены с интересом осматривали корабль и любовно поглаживали детали из латуни и бронзы. Самые семейные бросили все на хрен и через станцию Могоча поездом двинули восвояси. Остались самые стойкие. Были выпиты и съедены запасы спасплотов и приборный спирт, куда-то ушел вначале магнитофон «Sharp» из кают-компании и следом на его поиски отправилась гитара и другая приятная мелочевка. Местные в открытую проявляли признаки амикошонства и возили на судно девок с окрестных деревень. Самогон тоже. Самогон стоил денег. Денег как всегда не было. Зато было, что конвертировать в жидкую валюту!

Через месяц ледового плена исчезли некоторые приборы, содержащие драгметаллы, латунные части, посуда… Сами понимаете, такой процесс неизбежен и необратим. Охранники в синих галифе с зелеными лампасами не появлялись. Приближался Новый год, и самым стойким хотелось домой, тем более, что солярка закончилась, и остатки экипажа плавно переместились в ближайшую деревню. «Капитан Гастелло» был обречен. Последний бой с местными вандалами он продул вчистую – разобрали даже дизель, сняли с корнем сотни полторы-две погонных метров трубопроводов и магистралей, ходовой винт, кстати, латунный, весом в пару центнеров, без помощи крана и спецключей выдрали играючи. Смекалист и проворен наш народ в деле мародерства. Прибывшая через пару месяцев охрана застала промерзший пустой корпус с кучей говна в забитом сортире. По весне корабль все-таки в таком виде доставили до пункта назначения и, говорят, достроили и сдали в эксплуатацию. Дальнейшая судьба корабля неизвестна.

Когда-то здесь выпускали корабли. По иронии судьбы славный делами Сретенский судостроительный завод отстоял от ближайшего моря на пару тысяч километров. Вплоть до конца дивных 80-х работа промышленного карлика была бесперебойной и, к слову, качественной, поскольку имели место рабочие династии и трудовая совесть. Возвращаться домой с пустыми руками считалось неприличным, и потому в половине шестого из проходной завода вываливал пролетариат с отвисшими карманами, полными гаечек, шайбочек и всякой полезной в хозяйстве мелочи типа реечек и брусочков. Особо радивые даже упаковывали нажитое непосильным трудом в бумагу и крепко бутовали к раме велосипеда. Добродушная охрана меланхолично глотала пыль и несла службу, полируя задницами табуретки в своих кандейках. Задержать кого-то на проходной никто не решался, ибо весь поселок за время своего существования породнился на несколько раз, и можно было запросто кровно занозить дальней родне, опрометчиво схватясь за наган. По сей день многие считают глупостью покупать в магазине по надобности гаечные ключи, гвозди, шурупы и прочее. В итоге завод все-таки растащили, но уже в эпоху ельцинского бардака и сейчас это неважно.

Равнодушие

автор: Ника

Утро было солнечное. Поэтому лужи, за ночь подернувшиеся ледком, растаяли и превратились в грязное месиво. До судебного участка № 9 ехать нужно было на маршрутке. Общественный транспорт Вероника Андреевна ненавидела. Она вообще не любила, когда кто-то подходил к ней ближе чем на 1,5 – 2 метра. Это расстояние она называла «интимной зоной» и всячески пресекала попытки чужого вторжения в нее. К тому же трепать свою новенькую шубку в «каком – нибудь ПАЗике» у нее не было ни малейшего желания. Правда и раскошеливаться на такси по рабочим делам ей тоже не захотелось, потому обругав себя за то, что до сих пор она так и не удосужилась получить водительское удостоверение, она пошла пешком. Аккуратненько ступая ногами, обутыми в беленькие сапожки, она старательно обходила грязь. Сегодня ей особенно не хотелось идти на процесс. Истицей была какая-то старушка, да и сумма иска всего пять тысяч. Ее сапожки стоили гораздо дороже.

«Ой! Надо было поныть перед начальником и все, он бы разрешил не ходить. Чего я потащилась по такой грязюке!», — не переставала ругать себя Вероника Андреевна по дороге.

Добравшись до участка, она достала из сумки платок и принялась протирать сапожки. Настроение у нее испортилось окончательно. Поднявшись на второй этаж, она небрежно сунула приставу удостоверение и твердой походкой зашагала по коридору. Подходя к двери, она увидела двух женщин. Одна из них была совсем старой бабушкой. Старушка была настолько древней, что Веронику Андреевну поразило то, что она вообще до сих пор жива. Ее сморщенное лицо и трясущаяся голова Её бесцветные глаза постоянно слезились и она вытирала слезы каким-то грязным носовым платком. Одета она была нищенски: потрепанное, полинялое пальто, цвет которого с трудом угадывался, застиранная вязаная шапка, старые стертые, исцарапанные сапоги, очевидно, давно не встречались со щеткой. По всему было видно что, родственники не особенно-то и следили за старенькой, глуховатой бабушкой.

Вторая женщина была значительно моложе, по – видимому, дочь этой старушки. Одета она была просто, но чистенько. Когда старушка пыталась ее о чем— нибудь спросить, та грубо обрывала ее.

Веронике Андреевне не впервой было присутствовать на процессе в судах общей юрисдикции, поэтому жалкий вид истцов не произвел на нее ни малейшего впечатления, а вот то, как эта женщина покрикивала на старушку, вызывало в ней раздражение, захотелось вдруг тоже ей нагрубить.

— Ой! Девушка, а вы откуда? – спросила женщина.

— Я представляю комитет финансов, — равнодушно ответила Вероника Андреевна.

— Вот, видите, бабка совсем старая, ещё и не слышит ни черта! А мне вот теперь ее в суд таскай, да ещё и ходит она плохо, только с палкой. Пришлось такси вызывать, водитель с нас 150 рублей взял! А вы не скажете, нам выплатят деньги?

— Это не я решаю. Это решит суд, — все так же равнодушно ответила Вероника Андреевна.

— Ох, ох. А вы не знаете, решение сегодня вынесут? Не хочу я второй раз с ней в суд тащится!

— Откуда же мне знать, это как суд определит.

— Девушка, у вас такие духи хорошие. Скажите, пожалуйста, как они называются?

— L`or de torrente.

-Простите, а сколько они стоят?

- Совсем недорого, чуть больше тысячи рублей.

— Ой – ей, нет что вы, это же очень дорого!

«Хмм…Да, нет, теть, среди моих подруг я пользуюсь самыми дешевыми.» Веронике Андреевне стал надоедать этот диалог, до заседания оставалось ещё несколько минут и она решила выйти на свежий воздух и покурить. Она готова была выкурить пол пачки сигарет, лишь бы вновь не пришлось разговаривать с истцами.

Вероника Андреевна обрадовалась, когда только она подошла к двери, как секретарь позвала всех в заседание. Кабинет у судьи на этом участке был маленький и совсем не приспособленный под процессы, поэтому сидеть приходилось на лавках рядом с грудами каких – то дел. Старушка долго не могла усесться. Дочь прикрикнула на нее, старушка заторопилась и неосторожно плюхнулась на лавку. Это неловкое движение причинило ей боль, её лицо исказила гримаса и старушка беззвучно заплакала.

Судью раздражало то, что истцы так долго усаживались и, как показалось Веронике Андреевне, то что, они «простые смертные». К тому же на протяжении всего процесса старушка называла судью доченькой, что жутко возмущало последнюю.

«Господи! Да, какая тебе разница! Перед кем ты тут свою власть демонстрируешь? Фу, дура! Взыскивай быстрей, у меня ещё на работе дел куча», — мысленно выговаривала судье Вероника Андреевна.

Обращаясь к Веронике Андреевне, судья спросила:

— Я скорее всего буду отказывать, ведь изменения в закон были внесены 27 февраля, а договор на установку телефона заключен 21 января.

— Нет, уважаемый суд, вы, очевидно, располагаете не полной информацией. Согласно Закона «О социальной поддержке реабилитированных лиц и лиц, пострадавших от политических репрессий» от 1 декабря 2004 года указанным лицам предоставлено право на бесплатную установку телефона. И Законом «О внесении изменения и дополнения в Закон «О социальной поддержке реабилитированных лиц и лиц, пострадавших от политических репрессий» данное право заменено компенсацией в полном объеме расходов, понесенных ими при установке основного телефонного аппарата. Кроме того, Порядок выплаты компенсации утвержден постановлением правительства от 15 июня 2007 года.

— А вы не могли бы предоставить суду нормативные документы?

— Да, пожалуйста.

Вероника Андреевна подошла к столу судьи и протянула ей пакет документов.

— У нас «Консультанта» нет, выкручиваемся как можем., - оправдываясь, прошептала судья.

— Суд удаляется для вынесения решения, - вслух сказала она.

Входя в кабинет судьи, Вероника Андреевна уже знала, что услышит: «Суд решил взыскать с комитета социального обеспечения за счет средств областного бюджета компенсацию расходов, понесенных за установку основного телефонного аппарата в сумме 5 000 рублей. Взыскать с комитета социального обеспечения госпошлину в сумме 100 рублей.»

На крыльце судебного участка № 9, Вероника Андреевна, взглянула на ярко – голубое небо и подумала: «Если б не ты, Вероника Андреевна, не видать бы бабке 5 тыщ рублей. Да, итак не отдадут, эта кикимора – дочь себе захапает. Фу, какая же дура, судья. Аж, противно!»

Обратной дорогой Вероника Андреевна тоже пошла пешком, но она уже и не замечала лужи под ногами, и не беспокоила её грязь на новеньких белых сапожках, и она совсем не торопилась навстречу своей куче дел. Она шла, опустив голову и представляла себе, то, как когда – то эта старушка была молодой и, наверное, красивой женщиной, как обожала и как баловала она свою маленькую любимую дочурку…
 

[ link ]

[ Comments : 25 ]

Место в воображении

Автор: Соня

Мы все время ищем ответы, ищем везде, в любое время суток, и в любом состоянии души. И когда они находятся, мы удивленно пожимаем плечами, потому что тут же исчезает логичность всего происходящего – да, это нелогично, находить ответы, потому что изначально их просто не существует, ну, или не должно существовать, потому что даже вопросов как таковых в природе нет. И вообще нет ничего, что могло бы быть незыблемой основой всего окружающего нас мира. Вот и мечемся бесконечно в поисках того, не знаем чего. А может, ответ прост? Может, он где-то в синем цвете неба, в сладком запахе моря, в звуках мгновений, уносящихся тут же в пустоту … в сплетении цифр, слов, нот, улыбок, глаз…

— О чем ты думаешь?
— Не знаю, как-то странно быстро все происходит…
— Что? Я не очень понимаю, о чем ты…
— Думаю о том, что боюсь, что всегда боялась потерять все, особенно то немногое, что имела, и даже то многое, что не имела.
— И меня?
— Тем более тебя. Хотя тебя и не существует
— А кто тогда существует, ты?
— Нет, только мой разум, наверное, и что-то наподобие души.

Вот в очередной раз нажимаю на кнопку и выключаю единственно любимого в своей жизни мужчину. Включу, когда у меня снова будет настроение встретиться с ним. Как мне нравится современный мир: не надо мучиться, переживать, тосковать, страдать в поисках идеального, неповторимого, того самого… Теперь можно просто прийти в магазин, сделать заказ и через три часа в вашей комнате будет стоять он – мечта, управляемая обычным пультом! Он будет идеален во всем: говорить и делать только то, что вы хотите, быть лучшим другом, любовником, отцом, в общем, кем захотите.
М-м-м, в общем, моего мужчину зовут Джо. Просто Джо, как какого-нибудь романтического героя из книг про пиратов, поиски сокровищ ну и всего в этом духе. Он просто лапочка, я придумала его таким – и иногда даже горжусь этим. Идеальный любовник – я всегда о таком мечтала, экспериментатор, но в меру. С мужем я была не особо счастлива в этом отношении. Услышала по радио, что 70 процентов пар расходятся из-за проблем в постели. Поняла, что про меня, разошлись. Пожалуй, я уже давно об этом не жалею. Потому что есть Джо.
А еще был любовник, замечательный, очень нежный, ласковый и терпеливый, но… насколько замечательный, настолько и непостоянный. Вот о нем вспоминаю все ещё с обидой, а иногда и злостью. Да-а-а, самолюбие мое сильно пошатнулось после его появления в моей жизни…
Зато Джо совершенно не такой! Он похож на Бреда Пита, Брюса Уиллиса и Дэвида Духовны одновременно. Ну, это тоже входило в условия покупки товара – можно было подобрать идеальную внешность, а ещё идеальный характер, тембр голоса, фигуру, лицо, и массу всяких мелочей. Он стильно одевается, у него те же увлечения, что и у меня. Но главная прелесть состоит в том, что этот мужчина находится рядом только тогда, когда я этого желаю. Вот это действительно здорово!

— Солнышко, привет!!! Как ты?
И снова с любимой подругой в кафе, по чашке кофе и аппетитному яблочному пирогу с шариком мороженого. Лет 10 назад мы работали в этом кафе официантками, а теперь она – генеральный директор фирмы, муж – врач. Любят друг друга безумно.
— Сонечка, вот я что-то опять переживаю, не могу понять, почему…
Любимая тема – опять что-то как-то не так. Я ее понимаю. Со мной тоже часто это бывает.
— Я так счастлива, что мы снова едем на море! Помнишь? Как тогда… – И она мечтательно смотрит в окно. Там дождь, впрочем, в Питере так бывает почти всегда. Я привыкла… А дома при желании можно включить солнце. Воспоминания опять нахлынули, музыка, свет, тоска перемешались с щемящим ощущением потери и невозможности вернуть прошлое. Нахлынуло на минуту, опьянило и снова тишина, все хорошо.
Кто ты? Где ты, этот кто-то? Вопросы уже давно не выдергивают из состояния спокойствия.
— Хочу глинтвейна! – Сидим, болтаем, жизнь крутится по спирали… Я когда-то была музыкантом, потом хотела рисовать мультики, давно. А теперь сижу и пью глинтвейн…

— Почему ты не можешь любить меня по-настоящему?
— Потому что ты не настоящий, тебя не существует.
— А если бы я был живой, ты бы полюбила?
— Не знаю, надо попробовать
Я улыбаюсь и смотрю в его глаза, они такие… живые и очень открытые. Иногда мне кажется, что он и есть правда и суть, а меня просто нет…
— Я бы хотел уехать с тобой на море, жить в бунгало, просыпаться от криков чаек, а по вечерам сидеть на гальке вдвоем, пить шампанское, слушать волны, смотреть солнце, читать твои мысли.
Никогда больше ни один мужчина не говорил мне этого. Я тоже хотела бы уехать с тобой, милый, если бы ты был настоящий…

И опять бегу, опаздываю на работу. Надо каждый день радовать людей, осчастливливать очередной порцией иллюзии. Ведь моя работа – в прямом смысле иллюзия, интерактивный мир превращается в реальные картинки, мелодии и тому подобную дребедень. И вот уже очередной человечек получает на свой телефон понравившегося мишку с сердцем, или эротическую фотографию, или ещё что-то такое, очень близкое ему и приятное… Иногда терзают жуткие сомнения по поводу вменяемости этих людей. Что ж поделать, я просто не такая, просто иногда трудно понять действия других.
Сегодня опять во сне видела море. Странный такой сон, выхожу из парадной дома, где жила когда-то давно, в детстве, и вместо песочницы – оно, море, такое близкое и большое. И нет больше ничего, только этот дом и море, и много песка, теплого-теплого. Годы назад я мечтала уехать к любовнику, он жил у моря. Но он не позвал. И до сих пор оно снится, как далекая сказка…

Как сладко жить, когда рядом с тобой. Ты даже не знаешь, как сильно я к тебе привязана. Ты же всего лишь определенный набор цифр, существуешь в другом мире. Но почему же я в это не верю…

— Нам надо поговорить.
— Зачем? Уже поздно, я устала, завтра как всегда рано вставать, давай перенесем.
— Нет, надо сейчас, прямо сейчас, я не могу тебя вечно обманывать…
Я напряглась, не понимаю ничего, о чем серьезном может идти речь у меня с роботом.
— Соня… — Смотрит прямо в глаза, не отрываясь. – Весь твой мир, понимаешь, он не существует. Ты думала, что работаешь, встречаешься с друзьями, ездишь в отпуск на курорты… Что у тебя было прошлое, и есть будущее…
В голове моей проносится страшная догадка…
— На самом деле, ты должна понять, только не пугайся, этого нет, ничего нет. Я написал твою историю от начала до конца, как сказку, которую, может, ты хотела, а может, нет. Я сейчас все понял. А потом, так получилось, я написал это про нас с тобой, а не только про тебя. Я хотел просто попробовать, в моем веке можно делать даже не такое. Понимаешь, ты существуешь только в моем воображении. Но я, я не могу без тебя уже существовать… Давай просто уедем к морю, в то самое бунгало, будем просто жить. Мне больше ничего не нужно, я понял!
Дыхание перехватило – этого не может быть!!! Это же я, живая, существующая!!! Я дышу воздухом, ем, сплю, вижу, слышу! Сердце стучит слишком быстро, надо сосредоточиться, остыть и подумать…

Автобус, однообразный пейзаж за окном, но небо, это синее, чистое, и солнце. Мы едем к морю. Я всегда знала, что именно так все и будет. Лежу на твоем плече, держу тебя за руку. Заглядываю в глаза… Спасибо тебе, я счастлива. Оттого, что просто могу существовать в твоем воображении…
 

[ link ]

[ Comments : 26 ]

Рукавичка

Автор: Александр Костюнин

От автора: В основе события давние, но косвенно они связаны с тем, что произошло в Кондопоге

Нельзя сказать, чтобы я часто вспоминал школу. Она, как далекие сказочные сюжеты, как отстраненное событие какой-то совсем другой жизни, с трудом пробивалась сквозь напыление времени.
Я не был отличником – хорошие отметки не водились со мной.
Уже сейчас понимаю: могло быть и хуже. В пять лет, всего за два года до школы, я вообще не знал русского языка. Первым, или лучше сказать родным, для меня был язык карельский. И дома, и во дворе общались только на нем.
Десятилетняя школа была тем первым высоким порогом, за которым и ждал я увидеть жизнь новую, яркую, возвышенную. Заливистый школьный звонок, свой собственный портфель, тетрадки, первые книжки, рассказы о неизведанном, мальчишеские забавы после уроков – все это, словно настежь распахнутые ворота сенного сарая, манило меня на простор. При чем здесь отметки?
Двадцать лет прошло.
Повседневные заботы, реже радости, полупрозрачными слоями отделяют детство. Годы наслаиваются как-то незаметно, как очередные древесные кольца, слой за слоем. И с каждым новым наслоением, вроде бы ничего не меняется, а всё же разглядеть глубь труднее. И только необъяснимым наростом: причудливым капом на гладком стволе памяти, ядовитым грибом или лечебной чагой – выступают из прошлого лица, события, символы…

Не знаю, почему уж так сложилось, но ярче всего со школьных лет запомнился мне случай с рукавичкой.

Мы учились в первом классе.
Анна Георгиевна Гришина, наша первая учительница, повела нас на экскурсию в кабинет уроков труда. Девчонки проходили там домоводство: учились кашу варить, учились шить, вязать. Это не считалось пустым занятием. Купить одежу, точно в свой размер, было негде. Донашивали от старших. Жили все тогда – лишь бы. Бедовали. Способность мастерить ценилась.
Как стайка взъерошенных воробьев, мы, смущаясь и неловко суетясь, расселись по партам. Сидим тихо, пилькаем глазенками.
Учительница по домоводству сначала все рассказала нам, поясняя при необходимости на карельском, а затем пустила по партам оформленные альбомы с лучшими образцами детских работ.
Там были шитые и вязаные носочки, рукавички, шапочки, шарфики, платьица, брючки. Все это кукольного размера, даже новорожденному младенцу было бы мало. Я не раз видел, как мать за швейной машинкой зимними вечерами ладила нам обнову, но это совсем было не то…
Мы, нетерпеливо перегибаясь через чужую голову, разглядывали это чудо с завистью, пока оно на соседней парте, и с удовольствием, сколь можно дольше, на полных правах, рассматривали диковинку, когда она попадала нам в руки.
Звонок прогремел резко. Нежданно.
Урок закончился.
Оглядываясь на альбом, мы, в полном замешательстве, покинули класс.
Прошла перемена и начался следующий урок. Достаём учебники. Ноги еще не остановились. Еще скачут. Голова следом. Усаживаемся поудобнее. Затихающим эхом ниспадают, до шепота, фразы. Анна Георгиевна степенно встает из-за учительского стола, подходит к доске и берет кусочек мела. Пробует писать. Мел крошится. Белые хрупкие кусочки мелкой пылью струятся из-под руки.
Неожиданно дверь в класс резко распахивается. К нам не заходит – вбегает – учительница домоводства. Прическа сбита набок. На лице красные пятна.
– Ребята, пропала рукавичка, – и, не дав никому опомниться, выпалила – взял кто-то из вас.
Для наглядности она резко выдернула из-за спины альбом с образцами и, широко раскрыв, подняла его над головой. Страничка была пустая. На том месте, где недавно жил крохотный пушистый комочек, я это хорошо запомнил, сейчас торчал только короткий обрывок чёрной нитки.
Повисла недобрая пауза. Анна Георгиевна цепким взглядом оценила каждого и стала по очереди опрашивать.
– Кондроева?
– Гусев?
– Ретукина?
– Яковлев?
Очередь дошла до меня… двинулась дальше.
Ребята, робея, вставали из-за парты и, понурив голову, выдавливали одно и то же: «Я не брал, Анна Георгиевна».
– Так, хорошо, – иезуитским тоном процедила наша учительница, – мы все равно найдем. Идите сюда, по одному. Кондроева! С портфелем, с портфелем…
Светка Кондроева, вернувшись к парте, подняла с пола свой ранец. Цепляясь лямками за выступы парты, она, не мигая уставившись прямо в глаза, безвольно стала приближаться к учительнице.
– Живей давай! Как совершать преступление, так вы герои. Умейте отвечать.
Анна Георгиевна взяла из рук Светки портфель, резко перевернула его, подняла вверх и сильно тряхнула. На учительский стол посыпались тетрадки, учебники. Резкими щелчками застрекотали соскользнувшие на пол карандаши.
А сухие, музыкальные пальцы Анны Георгиевны портфель всё трясли и трясли.
Выпала кукла. Уткнувшись носом в груду учебников, она застыла в неловкой позе.
– Ха, вот дура! – засмеялся Леха Силин. – Ляльку в школу притащила.
Кондроева, опустив голову, молча плакала.
Учительница по домоводству брезгливо перебрала нехитрый скарб. Ничего не нашла.
– Раздевайся! – хлёстко скомандовала Анна Георгиевна.
Светка безропотно начала стягивать штопаную кофтенку. Слёзы крупными непослушными каплями скатывались из ее опухших глаз. Поминутно всхлипывая, она откидывала с лица косички. Присев на корточки, развязала шнурки башмачков и, поднявшись, по очереди стащила их. Бежевые трикотажные колготки оказались с дыркой. Розовый Светкин пальчик непослушно торчал, выставив себя напоказ всему, казалось, миру. Вот уже снята и юбчонка. Спущены колготки. Белая майка с отвисшими лямками.
Светка стояла босая на затоптанном школьном полу перед всем классом и, не в силах успокоить свои руки, теребила в смущении байковые панталончики.
Нательный алюминиевый крестик на холщовой нитке маятником покачивался на ее детской шейке.
– Это что ещё такое? – тыкая пальцем в крест, возмутилась классная. – Чтобы не смела в школу носить.
– Одевайся. Следующий!
Кондроева, шлёпая босыми ножками, собрала рассыпанные карандаши, торопливо сложила в портфель учебники, собрала в комок одежонку и, прижав к груди куклу, пошла на цыпочках к своей парте.
Ребят раздевали до трусов одного за другим. Больше никто не плакал. Все затравленно молчали. Обыскивая по очереди учеников, женщины лишь изредка отдавали порывистые команды.

Моя очередь приближалась. Впереди двое.
Сейчас трясли Юрку Гурова. Наши дома стояли рядом. Юрка был из большой семьи, кроме него ещё три брата и две сестры. Сестрёнки младшие. Отец у него крепко пил, и Юрка частенько, по-соседски, спасался у нас.
Портфель у него был без ручки, и он нес его к учительскому столу, зажав под мышкой.
Неопрятные тетрадки и всего один учебник – вот все что вылетело на учительский стол. Юрка стал раздеваться. Снял свитер, не развязывая шнурков, стащил стоптанные ботинки, затем носки и, неожиданно остановившись, разревелся в голос.
Аннушка стала насильно вытряхивать его из майки, и тут на пол выпала маленькая синяя рукавичка.
– Как она у тебя оказалась? Как?!! – тыкая рукавичкой в лицо, зло допытывалась Анна Георгиевна, наклонившись прямо к Юркиному лицу. – Как?! Отвечай!..
– Миня энтыйе! Миня энтыйе! Миня энтыйе… – лепетал запуганный Юрка, от волнения перейдя на карельский язык.
– А, не знаешь?!! Ты не знаешь?!! Ну, так я знаю! Ты украл ее. Вор!
Юркины губы мелко дрожали. Он старался не смотреть на нас. Класс молчал. Это была страшная картина.
Как после этого смог бы жить я? Не знаю…
Мы вместе учились до восьмого класса. Больше Юрка в школе никогда ничего не крал, но это уже не имело никакого значения. Клеймо «вор» раскалённым тавром было навеки поставлено деревней на нем и на всей его семье. Можно смело сказать, что восемь школьных лет обернулись для него тюремным сроком.
Он стал изгоем.
Никто из старших братьев никогда не приходил в класс и не защищал его. И он никому сдачи дать не мог. Он был всегда один. Юрку не били. Его по-человечески унижали. Плюнуть в Юркину кружку с компотом, высыпать вещи из портфеля в холодную осеннюю лужу, закинуть шапку в огород – считалось подвигом. Все задорно смеялись. Я не отставал от других. Биологическая потребность возвысится над слабым, заложенная с рождения в каждом человеке, брала верх.
Человек хуже животного, когда он становится животным.

Роковые девяностые годы стали для всей России тяжелым испытанием. Замолкали целые города, останавливались заводы, закрывались фабрики и совхозы.
Люди, как крысы в бочке, зверели, вырывая пайку друг у друга. Безысходность топили в палёном спирте.
Воровство крутой высокой волной накрыло карельские деревни и села. Уносили последнее: ночами выкапывали картошку на огородах, тащили продукты из погребов. Квашеную капусту, банки с вареньем и овощами – выгребали подчистую.
Многие семьи оставались ни с чем. Милиция бездействовала, а люди тем временем подходили к черте, за которой начинался самосуд.

Однажды терпению односельчан пришел конец. Было решено не ждать спасительного чуковского «воробья». Воров решили наказать судом своим.

Разбитый совхозный «Пазик», тяжело буксуя в рыхлом снегу, сначала передвигался по селу от логова одного бандита к другому, а потом выехал на проселочную дорогу. Семеро крепких мужиков, покачиваясь в такт ухабам, агрессивно молчали. Парок от ровного дыхания бойко курился в промозглом воздухе салона. На металлическом, с блестящими залысинами полу уже елозили задом по ледяной корке местные воры. Кто в нашей деревне не знал их по именам? Их было пятеро: Леха Силин, Каредь, Зыка, Петька Колчин и Юрка Гуров – это они на протяжении последних восьми лет безнаказанно тянули у односельчан последнее.
Не догадывалась об этом только милиция.
Руки не связывали – куда денутся? Взяли их легко, не дав опомниться. Да и момент подгадали удачно – в полдень. После ночной работы самый сон.
«Пазик» урча направился за село, по лесной просёлочной дороге.
Разговоров не было никаких. Темы не нашлось. Каждый сам в себе. Все было понятно и без слов. Ни в прокуроры, ни в адвокаты никто не рвался.
На пятом километре остановились. Здесь дорога шла прямо по берегу лесного озера Кодаярви. Двигатель заглушили. Вытолкнули гостей на снег. Дали две пешни и приказали рубить по очереди прорубь.
Погода тем временем развеялась. Выглянуло солнышко, ласково, как мне показалось, наблюдая за нами. Мороз к вечеру стал крепчать. Топить воров никто не собирался, а хорошенько проучить их следовало. Есть случаи, в которых деликатность неуместна… хуже грубости.

В совхозном гараже мы распили две бутылки прямо из горлышка. Стоя. Кусок черствого ржаного хлеба был один на всех. Мы пили за победу.
Я этим же вечером уехал в город, а наутро из деревни мне позвонили: Юра Гуров у себя в сарае повесился…

Если бы не этот звонок, я бы наверно так и не вспомнил про синюю рукавичку.
Чудодейственным образом отчётливо, как наяву, я увидел плачущего Юрку, маленького, беззащитного, с трясущимися губами, переступающего босыми ногами на холодном полу…
Его жалобное «Миня энтыйе! Миня энтыйе! Миня энтыйе…» оглушило меня.
Я остро, до боли, вспомнил библейский сюжет: Иисус не просто от начала знал, кто предаст Его. Только когда Наставник, обмакнув кусок хлеба, подал Иуде, только «после сего куска и вошел в Иуду сатана». На профессиональном милицейском жаргоне это называется «подстава».

Юрка, Юрка… твоя судьба для меня как укор… И чувство вины растет.
Что-то провернулось в моей душе. Заныло.
Но заглушать эту боль я почему-то не хотел…